***
Время замедляется,
время, как кофта-цветок, распускается,
так шепотом, шорохом, опытом начинает считать:
мне тебя этим словом, жалобными словами
ни обнять, ни огладить,
ни опытными руками
словно петельку не поддеть,
снова в складочку не собрать.
Мы лето с тобой провели, обманули его,
и плачет, как бабушка, лето обману-то-е.
Обмануто лето в конце, и в предосеннем пальто
я сам в эпилоге своем начинаю звенеть.
Этот звон, этот звук я запомнил с начальных времен:
вдруг в ушах нарастает тягучий насмешливый звон,
будто в уши залез листоед или просто попала вода.
И уже ничего не исправить
в себе
и уже навсегда, навсегда.
Срок годности имеет даже речь.
Когда устанут руки и спина,
наречье сморщится, глагол устанет жечь
и будет только «не», как складочка, видна,
тогда — раскроется какой-то явный смысл:
зачем стучала музыка, спала,
как оборвался ты, на ниточке повис
и что это за музыка была.
***
Раз.
Время замышляет. Придумывает план,
плетет свой заговор, планирует цветок,
подмешивает яд в обеденный напиток.
Два.
В быстрых попыхах
от Марьи отрывается Иван,
уходит на войну. Иначе он не мог.
Иван-да-Марья тоже пережиток.
Три.
Начинается театр естества.
Патологоанатом-жизнь берет слепящий нож
и отделяет пение от тленья,
а бабочку от яркого растенья,
а смысл от голоса, а голос от родства.
Четыре: ты кого-то ждешь и ждешь,
и входят в фокус солнечного зренья
предчувствие любви и стрёкот оглупленья,
и яркий край. И ты к нему идешь.
***
Ты вообще не можешь написать ничего,
что не смог бы написать другой.
В каждом времени под казенным сукном
лежит то, что должно быть написано всеми нами:
просто тебе повезло.
Но вот и рядом вскрик: нашел, нашел! —
и какой-то тебе неизвестный человек,
а может быть известный, но неприятный,
вытаскивает ту же карту,
на ней тот же валет, тот же медицинский диагноз, тот же прочерченной план.
Это не вы написали, а время.
Любовь не проходит. Она переходит с тебя
на другого. Но сама любовь остается.
Просто любовь безымянна, и сейчас она без тебя,
просто любят кого-то еще.
Ну а что им еще остается?
Происходит всемирное оледенение,
льды наступают, людей и лета все меньше.
Ты говоришь:
Отстаньте от меня
и объясняешь им на безымянных пальцах:
«ни ни, ни ни,
ни ни, ни ни, ни-ня».
Отстаньте, но
в клавиатуре дня
мной так любившие,
любимые меня,
на срезе дерева, на саморезе дня,
в прозрачном сланце ледника —
останьтесь.
Говорят, пыль — это наш эпидермис.
То есть, когда в начале разрыва отношений ты выметаешь пыль,
ты выметаешь бывших.
Моя мертвая бабушка, когда уезжала от моего дедушки (пил),
не думала о пыли.
Она погрузила в такси маленькую мою маму, чемодан и лампу,
лампу, которая была не ее, «просто очень красивая» —
и поехала.
Когда машина припарковалась у дома,
где жила ее мама
(мама, мама, какая-то мамоматрешка),
шофер вынимал из багажника чемодан и красивую лампу
и мертвая бабушка узнала, что красивая лампа разбилась.
Когда я был маленьким,
я хотел научиться играть в белоснежный теннис
(ничего с белоснежным теннисом, как и со всем белоснежным, не получилось),
тренировался дома
(сперва по ошибке сказал «репетировал»,
как будто теннис — это театр)
и попал в зеленую лампу
с ленинским абажуром.
Прошло очень много тяжелых и легких лет.
И вдруг в интернете я увидел такие поддельные лампы,
поехал, купил для сестры абажур
(я давно не живу в этом доме).
Сестра посмотрела на зеленый ласковый свет
и сказала: не то.
А я разозлился сперва, но быстро остыл и сказал:
Наконец мы вернулись.
***
Время замедляется, время, как зажеванный фильм, запускается,
время ест большой серебряной ложкой
с варением, с ягодой загустевший фруктовый суп
(на том же ютубе, заторможенном по законам военного времени,
кто-то тоже подносит облитую йогуртом большую разлуку ко рту).
Я вижу: люди стоят на том берегу,
машут мне беличьей шапкой (и это в такую жару)
и как будто бы говорят: «Мы еще встретимся. Мы еще очистимся.
С лампой зеленой в руках, с цветком, пережившим время,
с золотой младенческой ложкой удачи и счастья во рту,
увидим друг друга в лучшем своем воплощении,
без дрязг, без обид, без подачек,
и возляжет второй муж рядом с первым,
а я посередке,
и возляжет вторая моя жена по левую руку,
а ты, моя ненаглядная теща, по правую.
А ягненок возляжет с тигром (или с кем там? со львом?),
а враг возляжет с врагом.
А ребенок — навек невредим».
Но испорчено лето,
умыто,
обмануто лето —
и никак не наестся измученным супом своим.
