В новом романе Сергей Шаргунов углубляет конфликт отцов и детей, помещая его в ограду церкви. Написанный на личном материале «Попович» преодолевает притяжение автофикшена и создает энциклопедию ошибок в воспитании подростка. О том, как зрелому писателю удалось понять себя в юности, рассказывает Валерия Пустовая.
Сын священника, не пошедший по стопам отца,— к этому сюжету Сергей Шаргунов обращался не раз. Можно сопоставить его новый роман «Попович» с текстами из прежних автобиографических книг (например, рассказы «Мой батюшка» и «Поповичи» из книги малой прозы «Свои» 2018 года или глава «Как я был алтарником» из «Книги без фотографий» 2011-го) и найти некоторые повторяющиеся детали, которые, можно сделать вывод, были взяты из реальной жизни.
Однако прочесть роман как исповедь не получится. В отличие от прежних обращений к сюжету взросления поповича, о чем писателю — сыну священника Александра Шаргунова — есть что рассказать, в новой книге возведена тройная художественная дистанция.
Во-первых, демонстративно сдвинуто время. Если раньше воцерковленное детство в текстах Шаргунова неизбежно монтировалось с общественными — на площадях и кухнях — дискуссиями девяностых, то в романе автобиографический материал переложен на не охлажденный фон современности.
Герой-попович накануне сдачи ЕГЭ переживает, что из-за суровости родителей и собственной трусости забанен одноклассницей в соцсетях. Две трагические метки времени, аккуратно вшитые автором в диалоги взрослых персонажей, юношу задевают опосредованно. Пожар в Доме профсоюзов в Одессе и сгоревшая под обстрелом церковь в Горловке становятся фактами его московской жизни благодаря возрастающей привязанности к монаху из Донецкой епархии. Монах выглядит многообещающим наставником для героя, утратившего доверие к священнику-отцу. Первая часть романа построена вокруг отношений героя с отцом и самозваным наставником и отчетливо зовет героя на юг.
Во-вторых, возрастная дистанция между героем и автором, не сразу заметная в романе. Переживания юноши, которому нет еще и восемнадцати, воплощены здесь с куда большей искренностью и художественной пластичностью, нежели в более ранних автобиографических рассказах. Как будто бы в исповедальном жанре слишком явная связь изображаемого с собственным опытом Шаргунова сдерживала. И то, что он в новом романе смог без стеснения описать первый конфликт воли и плоти, жаркую обиду на самых близких, стыдные промахи в среде сверстников и потерпевшие крах попытки стать самостоятельным, как раз и показывает: писал не юноша.
Сергей Шаргунов изображает героя накануне возраста, в котором сам стал лицом нового литературного поколения. Молодая энергия, подростковый азарт, искренность играющей во всем теле и душе юности всегда были приметами его стиля. И вот он как будто вернулся в пору жизни, когда писал свои дебютные — созвучные друг другу и названием, и идеей — повесть «Ура!» и манифест «Отрицание траура». Но теперь видно, что пишет об этой поре жизни в самом деле взрослый человек.
Это в-третьих: стилистическая зрелость. Она ведь не только в том, что стиль автора вполне сложился и его легко узнать по абзацу или даже фразе. Она скорее в том, чтобы эта узнаваемость из каждого абзаца и фразы не торчала.
Роман «Попович» изумительно живописен, и помимо одноклассницы, отважно снимающей майку, здесь есть что описать. Повествование начинается в праздник Благовещения, восходит к Пасхе и оканчивается в Рождество, водит героя по деревенскому дому и московским улицам, забрасывает под Ростов-на-Дону и на Забайкалье. В романе горят дома, купаются лошади, стынут на речном льду автомобили, поп грозит герою баней с крапивой.
Узнаваемая экспрессивность и смачность стиля Шаргунова не имели бы ценности, если бы не служили сюжету. Впервые, пожалуй, писателю удалось качнуть эти тяжелые весы, и яркий слог перестал возноситься и звенеть над сутью.
