Гоголю — 215. Современные писатели признаются в любви классику

1 апреля 1809 года в семье помещика средней руки, мелкого чиновника Василия Гоголя-Яновского родился сын Николай. Рос он болезненным ребенком, в учебе не блистал, однако в 19 лет приехал покорять Петербург — город, в котором прожил восемь лет и оставил ему литературный подарок-наследие.

Но о родной Диканьке молодой сочинитель не забывал. «Вечера на хуторе» восхитили Пушкина, оценившего «настоящую веселость, искреннюю, непринужденную, без жеманства». Хотя далеко не всегда и не все могли расслышать смех Гоголя. Император Николай I хохотал на премьере «Ревизора» и велел смотреть постановку министрам, которые посчитали ее «глупой фарсой». Не такой реакции ждал автор. Ведь Гоголь различал разные интонации смеха: от сатанинского хохота до простодушного и веселого. Если в первом — ужас и бездна, во втором — свет и доброта.

Литературный критик, глава славянофилов Константин Аксаков, прочитав «Мертвые души», сравнил Гоголя с Гомером и Шекспиром. Ритм поэзии того же Гомера Владимир Набоков в «Лекциях по русской литературе» соотносит с «первобытной поэзией» описаний гастрономических пристрастий Собакевича. Эстетически далекий от Гоголя Набоков писал о нем не как о бронзовом мертвом кумире, а как о бессмертном титане. Он назвал Гоголя «самым необычным поэтом и прозаиком, каких когда-либо рождала Россия», абсурд — его «любимой музой», а пьесы — «поэзией в действии». Набоков припечатал Гоголя «странным созданием», но сам же себе парировал: «Гений всегда странен».

«Сноб» попросил современных авторов рассказать, что для них значит Гоголь и какие его произведения они считают любимыми.

Евгений Водолазкин:

Когда меня спрашивают о любимом писателе, я обычно отвечаю: Гоголь. На самом деле любимых гораздо больше. Это тот случай, когда без парадокса не обойтись. Я люблю Гоголя больше… (здесь следует расширенный список), но при этом не люблю их меньше Гоголя.

Почему Гоголь? Потому что из всех классиков он мне, пожалуй, наименее понятен. Имею в виду не содержательный уровень. Важнейшие исследования по Гоголю я помню с университетской скамьи, и с этим у меня все в порядке. Я не понимаю, где он находит свои слова. Такое впечатление, что он наткнулся на какое-то доселе не известное месторождение слов, где слова вроде те же, но только более высокого качества. Некий в буквальном смысле словарный запас, который хранился специально для него. Его тексты не назовешь прекрасными в общепринятом смысле (я знаю людей, которые бы их с удовольствием отредактировали). Скорее, они нездешние — по отношению к литературе и земной жизни вообще. Потому эти слова годятся для описания и повседневности, и чего-то менее очевидного. Это как если бы человек шагал по берегу озера, обернулся — а он, оказывается, давно уже идет по воде. Все прочие остались на берегу, понимая, что так ходить невозможно. Но он — идет.

«Мертвые души»

Набоков однажды высказался в том духе, что не надо переоценивать социальное и даже историческое звучание гоголевских текстов. Что все, кто у него там действуют, — это его личные домовые. Совершенно справедливая мысль: для меня вещи Гоголя пребывают в области метафизической. Здесь можно говорить о юродстве как одной из высочайших форм святости. Как сказано в одном песнопении, юродивый днем посмеялся над миром, а ночью оплакал его. То есть целителен смех только того, кто способен оплакать. В редакции Гоголя: «Часто сквозь видимый миру смех льются невидимые миру слезы». Для меня это ключ к «Мертвым душам».

Леонид Юзефович:

Писатель, которого я страстно любил в юности и бесконечно им восхищался. Его несравненный юмор и сейчас меня очаровывает. Юмор — скоропортящийся продукт, но у Гоголя он не устарел за почти два столетия. Это самый смешной и самый мрачный из наших классиков, самый фантасмагоричный и таинственный, самый одинокий. Предшественников у него нет, его генезис — загадка. Он возник словно бы ниоткуда и в качестве субстанции не вполне материальной не оставил после себя ни детей, ни наследников. При всем его огромном влиянии на русскую литературу настоящих продолжателей у него так и не появилось. В моих ранних повестях, посвященных Уралу в XIX веке, я безуспешно пытался ему подражать, а потом сделал его любимым писателем сыщика Путилина, главного героя моих ретродетективов.

«Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем»

Причин, по которым я люблю именно эту вещь, много, но назову только три. Во-первых, пасмурный день здесь назван «больным», что невозможно забыть. Во-вторых, тут задолго до Набокова и едва ли не впервые в русской литературе появляется camera obscura: «Комната, в которую вступил Иван Иванович, была совершенно темна, потому что ставни были закрыты, и солнечный луч, проходя в дыру, сделанную в ставне, принял радужный цвет и, ударяясь в противостоящую стену, рисовал на ней пестрый ландшафт из очеретяных крыш, дерев и развешанного на дворе платья, все только в обращенном виде». Наконец я помню, как вслух читал эту повесть своему восьмилетнему сыну, и когда дошел до последних строк, мой мальчик горько заплакал. Я его понимаю. Может быть, нигде больше во всей мировой литературе не передан с такой силой страшный холод убывающей и впустую потраченной жизни.

Марина Степнова:

Мне повезло, я начала читать Гоголя в детстве, задолго до школы. Я понятия не имела, кто он такой, откуда взялся, но мне было и очень страшно, и очень смешно — и все это под одной обложкой сразу. Другие писатели так не умели. Я выросла и, признаться, мнения своего не изменила. Другие писатели так не умеют до сих пор. 

«Старосветские помещики»

Это какая-то магия! Два скучнейших обжорливых старичка, скучнейшее захолустье, соленые рыжики, пирожки с маком, киселек, поющие двери, водка на черемуховом цвете. И вдруг получается великий текст о по-настоящему великой любви, который разве что искусственный интеллект сумеет дочитать с сухими глазами.

Продолжение читайте по ссылке: https://snob.ru/literature/gogoliu-215-sovremennye-pisateli-priznaiutsia-v-liubvi-klassiku/